для тех, кто слушает стихи Юлия Драбкина:

*  *  *
Ну что ж, давай играть в молчанку, ты ведь и так давно молчишь. 
Мне неуютно наизнанку и холодно, и голо. Слышь, 
остаток от полфунта лиха приберегая на потом, 
дай выдохнуть, чтоб ночью тихо уйти (с надломанным хребтом )
куда-нибудь, не зная брода, чтоб только не на коновязь
попасться. Лунная рапсода чтоб не глушила, а лилась,
чтоб, как в конце плохого фильма, вдруг чья-то грубая рука - 
за шкирку, лбом, о правду, сильно, врубая в смысл, а пока 
еще пожить, стеною литер оберегая естество, 
махнуть на все – и к брату, в Питер, и там поплакать у него,
нести, что впору застрелиться, не быть язвительной и злой, 
не ныть, как это много - тридцать, а обдирать - за слоем слой – 
все лишнее, как удается, трудов не умеряя прыть 
(веревочка-то вьется, вьется, а кончику, поди, не быть...);
доверить всю клавиатуре неугомонных пальцев дрожь, 
рубаху рвать, что, мол, в натуре, меня так просто не возьмешь,
что каждому дано по вере и будет счастлив, кто смирён,
что Бог совсем не злонамерен, а просто очень изощрен;
метаться, трепыхаясь птичкой у чувства в сдавленной горсти,
платить натурой, безналичкой, и не проспать, не пропустить,
как ночь, своей рукой упругой по небу выведя вердикт, 
на крике с длительной потугой меня под утро возродит.
..^..   




*  *  *

Господь случайно, извинясь,
Создав для всех свои пределы,
Заправил грубую меня
В девичье худенькое тело.
Но я не газ, я не эфир – 
Торчат мои углы наружу
Из безобразных внешних дыр.
Кому такой уродец нужен?
Истерся старый кокон мой,
Все жду, когда подарят новый...
Как гром, звонок из мастерской:
«Простите, ваше – не готово».
..^..






*  *  *

Ты так здоров, что смертельно болен,
Так пуст, что муторно натощак,
Не прилагателен, не глаголен, 
Лишь существителен кое-как.
В твоем тоскливом, смиренном блюзе
Давно ни страсти, ни куража;
Когда-то в прошлом – вполне союзен,
Теперь – союзам не подлежащ;
Артикулярен, весьма наречен
Под виски, бренди или портвейн,
Но междометен при каждой встрече,
Грозящей шумом по змейкам вен.
Когда частичен в вопросах чести -
Вполне числительно наделён,
(Хоть обстоятельно-неуместен
В толпе грошово-хмельных гулён),
Но с ними весел, карикатурен,
Так просто – «veni, vidi, раздень»,
Не объясняя, что это – Пурим,
А Йом Кипур – это каждый день...
И - непричастен к своей подмене -
Так в этой правде укоренён,
Что безвозвратно местоименен
И мне так сложно-не-подчинен.
..^..










*  *  *

Это утро (совсем не туманное)
Ускользнуло от взгляда Верховного.
Я бреду по нему полупьяная
От угара любви бездуховного.
Скачут мысли небогоугодные,
Ловко вяжут узоры несвязные,
Подчиняясь уже не холодному,
Но пока еще все-таки разуму.
Убегает змеиными рельсами
Длинный хвост уходящего поезда,
Мне в вагоне его отогреться бы -
Не смогу, засосало до пояса...
Дышат страсти в затылок испуганный,
Им легко без упряжки и стремени,
Накрывают своими подпругами
Неожиданно, заблаговременно
В тесных рамках не-одиночества
Задыхаюсь от бега неровного.
Нестерпимо прокашляться хочется
От угара любви бездуховного. 
..^..










*  *  *

Лоскуточный улыбчивый гаер,
Пересмешник, позёр, лицедей,
Словно скульптор, стругает, стругает
Застарелые боли людей,
Очищает изящно и просто
Все, что было покрыто жнивьем.
Арлекин с театральных подмостков,
Прогорев,  не уходит живьем -
Для божественных пивоварен
Не годится паленая рожь,
Этот мир хорошо распиарен,
Хоть, по правде, не так уж хорош...
Лишь душа – невидимка, подстрочник -
Продолжает  бессмысленный вист:
Он у смерти пока что не срочник,
Но у жизни - уже резервист.
..^..








*  *  *

Теменем к небу тянуться, глаза прикрыв,
Стать невесомей, радостней и бездонней,
Выкричать, выстонать, выплакаться - в надрыв,
Спрятаться в лодочке теплой твоих ладоней –
Невероятно. Правильней было бы
Снова родиться, не зная, что в этом млечном
Издали звезды заманчивы и голубы,
А в приближении - жёлты, 
                       шестиконечны...
..^..










 ОСТРОВ

 1
 Натянулась душа, изведясь постоянным немым самосудом;
 Перекрыли случайную связь сообщавшимся раньше сосудам;
 Айболита свезли в Лимпопо сотворять непременное благо,
 Ну а я на прием. Апропо - подлечил меня док Проживаго.
 Разбросал по кушетке таро: медицина сегодня обманна.
 Рейс на остров чудес Геморро есть в любые дожди и туманы.
 Мне подарен счастливый билет по рецепту добрейшего дока;
 Он с улыбкой шепнул мне вослед:
 «Там не будет тебе одиноко...»

 2
 О, прекрасные эти края рассыпного осеннего злата!
 Миллионы таких же, как я, в одинаковых серых халатах
 По тенистым аллеям скользят неспеша, капюшоны внакидку.
 Никому за калитку нельзя, да и незачем нам за калитку...
 Дивный воздух дает аппетит, от депрессии лечит мелиса,
 Наш культмассовый сектор не спит: каждый день поминутно расписан.
 В понедельник – мотыга и плуг, а по средам – бумага и краски;
 Обязательно в спектре услуг на ночь сера для полной острастки,
 Чтобы стал ты безмолвен и снул, как близняшка египетских мумий,
 Чтоб измученный мозг отдохнул от постылых геморрораздумий.

 3
 Вечерело, но было тепло, задремало над морем светило.
 Как-то разом с души отлегло, отпустило меня, отпустило...
 Ни беды, ни любви, ни войны, никаких философских теорий,
 На страданья и чувство вины объявили геморрораторий.
 Мне спокойно, легко, хорошо;  занавеску полощет в оконце.
 Так приятно лежать нагишом под закатным оранжевым солнцем,
 Если ты вещество, монолит, благовонное чистое тело.
 У меня ничего не болит, как давно ничего не болело.
 Замыкается плотным кольцом этой жизни горящая кромка.
 Я лежу в поднебесье лицом 
 и меня отпевают негромко 
..^..









*  *  *

Вечер вздохнет, занеможет и свалится где-то от дома шагах в десяти. 
Что ему скипетр, что ему палица, если приходится только ползти? 
Брюхом цепляет дневные зазубрины, выколи глаз – так в округе темно, 
камни разбросаны, стекла не убраны: рвут проржавевшее тонкое дно. Так 
же и люди по грязным проталинам рыщут плашмя, словно опытный тать: 
плюс положения горизонтального в том, что на грабли возможно не стать. 
Я проползу по проложенной вечером тропке усталою дамой без пик, 
обезоруженно, очеловеченно: значит, еще не тупик, не тупик, только 
предвестник ужасного холода, первый заметный тревожный симптом, это 
пока еще зелено-молодо, самые ягодки будут потом. Так что остри, не 
пеняй и не жалуйся, тару пустую считай на столе. Что? Срисовать? Да 
конечно, пожалуйста! Сколько угодно, милейший Рабле... Без 
многозначности, без многоточия самой веселой меня напиши, не выдавай, 
что увидел воочию то, что зияет на месте души; не вызывай осложнение 
вируса зря-из-шинели-высовывать-нос: из дураков для скорейшего выноса 
первые те, кто всегда наизнос; не торопи, воплощая пророчества; где-то 
же спрятан и мой кладенец, дай поискать, мне сдаваться не хочется, это 
еще не конец, не конец. Жизни подобное будь, промедление. 
Депрессировщик, сворачивай кнут. 

Вместо незримого жалкого тления, Господи, пару счастливых минут... 
Господи, несколько слов, выдыхаемых сбивчивым шепотом в парном бреду... 
Множится сумма из двух неслагаемых только на ноль, стало быть, не дожду... 
Время предаст неприкаинно-авельно, боль и безверие все перетрут.

P.S.
Я понимаю тебя слишком правильно -
это и есть тупиковый маршрут.                       
..^..

















Борису Рыжему

                                      1

                         Не из белых полос коленкора 
                         да лощеного хруста страниц – 
                         из невыспанных черных глазниц 
                         и, как водится, всякого сора,
                         позабытых костров у воды, 
                         полупьяных бесед до рассвета:
                         состоит мирозданье поэта 
                         из предчувствия общей беды.
                         Как негромкая флейта факира 
                         за собой увлекает змею,
                         бесприютную правду твою 
                         поведет многоцветие мира.
                         Жизнью все обустроено ловко. 
                         В диспропорции знаний и лет
                         чуда ждешь, непутевый поэт? 
                         Черта с два. 
                         Вот тебе табурет, 
                         вбитый намертво крюк и веревка.

                                      2

                         Пробежала минута - и нет ее. 
                         Благодарный задумчивый зал
                         возвращает поэту "монетою" 
                         то, что он не хотел, но сказал.
                         Он молчит, глуповатый и розовый 
                         от стыда за публичный обряд,
                         и вокруг душегреющей прозою 
                         что-то доброе все говорят.
                         А ему все неймется, не можется, 
                         щерит желтый оскал западня:
                         разрывается тонкая кожица 
                         неспокойного шумного дня,
                         и, поддавшись неведомой истине, 
                         в самый пик своего торжества
                         он встает, улыбается искренне 
                         и уходит, 
                         минуя слова.
..^..

всё в исп.  В. Луцкера