для тех, кто слушает стихи Евгений Никитин:

Ora pro nobis

Мы горечь и страсть приглушали вином,
но солнце казалось не винным пятном,
не быстрой червонной блохою,
не сальцем, не хрящиком мудрым свиным, 
а призрачным, белым огарком свечным
в кладовке у дамы с клюкою. 

Мы ей посвятили канцону, сонет,
серену, балладу и альбу. В ответ 
ни скрипа, ни пипа, ни чиха.
Плутовка, шалунья, зачем ты грустна?
Тебе ненавистна хромая весна,
простая рябая чувиха?

И ясень, и тополь, и дождик молчат,
а месяц и тучка начальству стучат:
"Старушка свихнулась, похоже."
Нет повести в мире грустней и чудней,
а за трубадурь и труверство над ней
нам всем надавали по роже.

И вроде бы можно о страхе забыть,
безбожничать, жрать, танцевать, шутопить
и прелюбодействовать знатно,
на ветер слова побросать и уйти,
про сердце красавиц исполнить в пути,
а после рыгнуть троекратно.

Но что-то мешает - печалит, свербит;
становишься непредсказуем, сердит,
и чувствуешь, как одиноко
на свете поэту, когда все вокруг
забыли, что он их единственный друг
до первого смертного срока.
..^..   



  




      
* * * 
Всем хороша игра фигурок деревянных: 
и музыка, и смерть, и зимняя пора 
в угрюмом танце их. Из тополя сухого, 
из липы и сосны, ореха или вишни 
мерцающие головы и торсы, 
похожие на свечи в полутьме. 
А где же мастера? Ушли и не вернутся. 
И дымкой золотой подернут мир вокруг. 
Краснодеревщик, часовщик, фонарщик 
возникли на пороге, но их лица - 
мираж, и вот они исчезли торопливо, 
как будто кто-то их убрал с доски.
..^..










* * * 

Не пиши, если кровь не застыла, 
словно костный цветок за спиной, 
если дом надвигается с тыла, 
чтоб антенной проткнуть жестяной. 
Кто по горло не врос в беспорядок 
и не тратил летучий песок, 
не тянул шоколадных мулаток, 
за холодный горбатый сосок, 
должен спать, потому что от смерти 
только сон отличается - там 
еще пляшут бумажные черти 
по твоим ядовитым следам.
..^..








* * * 

Ловца не удивить ни перебранкой птиц,
ни тенью за спиной, ни скрипом половиц,
но кто же по утрам играет на свирели?
Я знаю, где растет зеленая вода,
где белая листва, как тонкая слюда,
но там, где живы мы, они перегорели.

У человека есть разлука. Он спешит,
он, словно старый мух, на солнце мельтешит,
он, как пузырь, надут люминесцентной болью.
Он сам себя забыл на письменном столе,
в ботинке, в сундуке, в неглаженом белье,
в походном рюкзаке меж спичками и солью.

Поэтому боюсь, когда не спит сова,
когда в руке река, когда в траве трава,
и во дворе – дрова: вокруг – скороговорки.
Я знаю, все не так. Все не должно быть так.
Особенно, не тик. Поскольку тик – не так,
поскольку тик живет в своей глубокой норке.
..^..
















* * * 

Люблю Вас, знаки препинания,
следы колес и птичьих лап,
и грязи пуд - под Перпиньяном ли,
в других боях, но - цап-царап.

Поля, усеянные белыми
костями (там и труп коня),
как бы пробелами, пробелами...
Нет, это все не для меня.

Где запятыми, как ресницами,
утыкан каждый снеговик,
где обзывают всех редисками,
запихивая в черновик,

там мы в бедламе и бедламище
свистим какой-то неформат.
Пока у вас болят седалища
от стульев, мы - башкой в салат.

Гляди на Людвига и Диделя:
им здесь тепло, у огонька.
Они от пятновыводителя
пьяны по самое пока.
..^..







* * * 

Разлиты в электрическом дыму 
железных листьев тонкие сюиты.
Похожие на маленьких муму
кассирши разноцветные сердиты.
Метро, в твоих раскидистых руках
тепло, как в продуктовом магазине,
где, со снастями юбок и рубах,
все тети, дяди, дети - на резине.
«Где ты купил зеленые очки?»
«На кольцевой у бабочки-скрипачки,
пиликавшей, как будто вопреки
царившей всюду океанской качке.
Нас вынесла огромная волна
и схлынула, но, верно, не людская:
так пафосная звездная война
выносит уцелевшего джедая,
так плот из прелых листьев и мацы
выносит верой крепкого раввина
туда, где объявляют мертвецы
и темных лиц натянута резина.»
..^..

всё в исп.  В. Луцкера