для тех, кто слушает стихи Александр Кабанов:

*  *  *

Еще темно и так сонливо,
что говорить невмоготу.
И берег спит и ждет прилива,
поджав колени к животу.
Желтее корки мандарина,
на самом краешке трамплина
встает на цыпочки звезда.
И, словно вплавь, раздвинув шторы,
еще по локоть кистеперый,
ты возвращаешься туда,
где в раскаленном абажуре
ночная бабочка дежурит, -
и свет, и жизнь, и боль впритык!
Ты возвращаешься в язык,
чтоб слушать -
жалобно и жадно -
рассвет, подвешенный за жабры,
морской паром, по леера
запруженный грузовиками,
грушёвый сад, еще вчера
набитый по уши сверчками!
Простор надраен и вельботен,
и умещается в горсти.
И ты свободен. Так свободен,
что некому сказать: "Прости..."
..^..   








*  *  *

Напой мне, Родина, дамасскими губами
в овраге темно-синем о стрижах.
Как сбиты в кровь слова! Как срезаны мы с вами - 
за истину в предложных падежах!

Что истина, когда, не признавая торга,
скрывала от меня и от тебя
слезинки вдохновенья и восторга
спецназовская маска бытия.

Оставь меня в саду на берегу колодца,
за пазухой Господней, в лебеде...
Где жжется рукопись, где яростно живется
на Хлебникове и воде. 
..^..


*  *  *
Давинчи - виноград, вишневый чех де сада,
и все на свете - кровь и нежность, и досада!
А если нет любви, зачем, обняв колени,
ты плачешь обо мне в пятнистой тьме оленьей?
На завтрак шелестишь вечернею газетой
и веришь тишине - мошеннице отпетой.
Ее базарный торс прозрачнее медузы,
куда она несет за волосы арбузы?

Давай уедем в Рим, начнем дневник уныло,
по капельке раба - выдавливать в чернила.
Пусть за углом судьбы - нас не спасут полбанки,
лишь музыка еще невидимой шарманки!
...напрасные слова, дефис, бычки в томате
и сонная пчела на медной рукояти.
..^..




*  *  *

...где еще теплится книга - имени автора без,
скачет идальго в индиго, с лезвием наперерез,
где, от беды холодея, ртом лошадиным дрожа,
редкая, как орхидея, к нам возвратилась душа.

Чем ее промысел светел? Жабрами наоборот?
Мне Дон Кихот не ответил: умер, и дальше живет.
Курит мои сигареты и отсылает дары:
в девичью память дискеты, в пьяное сердце игры.
Вспыхнет зрачок птицелова: ветки, заборы, мосты...
И возвращается Слово на плавниках высоты!

И у ворот скотобазы вновь обрастает паршой
ослик затасканной фразы: "Больше не стой над душой".

Больше не трогай задвижки и не впускай никого,
худенький ослик из книжки, ждущий прихода Его...
..^..




*  *  *
Открывая амбарную книгу зимы,
снег заносит в нее скрупулезно: 
ржавый плуг, потемневшие в холках - холмы,
и тебя, моя радость, по-слезно…

…пьяный в доску забор, от ворот поворот,
баню с видом на крымское утро.
Снег заносит: мычащий, не кормленый скот,
наше счастье и прочую утварь.

И на зов счетовода летят из углов -
топоры, плоскогубцы и клещи…
Снег заносит: кацапов, жидов и хохлов -
и другие не хитрые вещи.

Снег заносит, уснувшее в норах зверье,
след посланца с недоброю вестью.
И от вечного холода сердце мое
покрывается воском и шерстью.

Одинаковым почерком занесены
монастырь и нечистая сила,
будто все - не умрут, будто все - спасены,
а проснешься - исчезнут чернила.
..^..




Валере Прокошину

Парашютными шелками шурша,
раскрывалась запасная душа.
Я качался на небесных весах -
одинокий, но в семейных трусах!
Я качался и глядел свысока -
подо мной лежал нетронутый мир,
и расстегивала джинсы река,
в тонких пальчиках сжимая буксир.
Южный ветер, загорелый сатрап,
он невидим - и поэтому прав:
всем деревьям в корабельных лесах
задирает юбки, как паруса!
Раскрывалась запасная душа.
Красным воздухом тревожно дыша,
я качался, будто бы на воде,
словно женщина несла в животе.
..^..






*  *  *

Мерзнуть в старом купе, бормотать дотемна - 
полустанков медвежии стансы... 
...Накренясь, дребезжит подстаканник окна, 
и не могут уснуть иностранцы. 

Вот, торгующий мертвой водой, проводник 
проверяет чумные отсеки. 
И серебряный век - к золотому приник, 
и у жизни - смыкаются веки. 

Белоснежный - еще и бескрылый - уже, 
вспрыгнет ангел на верхнюю полку. 
Ни хрена не видать, степь да степь на душе, 
под подушкою - "Слово о полку". 

Поезд входит в туннель, как и все поезда - 
металлическим лязгая мясом. 
А над ним - темно-красная плачет звезда, 
и состав - откликается басом. 

И очнувшись под утро, неведомо где - 
мы полюбим другую кутузку. 
А покуда - огни, воронье, каркадэ, 
тростниковое счастье вприкуску. 
..^..







*  *  *

Мой милый друг! Такая ночь в Крыму, 
что я - не сторож сердцу своему. 
Рай переполнен. Небеса провисли, 
ночую в перевернутой арбе, 
И если перед сном приходят мысли, 
то как заснуть при мысли о тебе? 
Такая ночь токайского разлива, 
сквозь щели в потолке, неторопливо 
струится и густеет, августев. 
Так нежно пахнут звездные глубины 
подмышками твоими голубыми; 
Уже, наполовину опустев, 
к речной воде, на корточках, с откосов - 
сползает сад - шершав и абрикосов! 
В консервной банке - плавает звезда. 
О, женщина - сожженное огниво: 
так тяжело, так страшно, так счастливо! 
И жить всегда - так мало, как всегда. 
..^..








*  *  *

         Меня зовут Иван. Я украинца - отчим, 
        по линии метро, Дидро и многоточий ... 
        Меня крестил - монгол, рожденный, между прочим, 
        во время перелета Адис-Абеба - Сочи. 
        
         Когда пишу стихи - меня зовут Абрамом, 
        Иосифом и Львом. С похмелия - Ильей, 
        Гришуней и т.д., трясусь над каждым граммом. 
        Я - сверх! Я - анти! Под 
        веревкой бельевой. 
       
         Я Гарлем Станислав из племени масаев, 
        освоивший язык английских мясникоw. 
        Мне говорят: "Шамиль, тебе звонил Басаев...", 
       
        ... Дождь совершает хадж, в четверг, среди песков. 
        Снег не умнеет вверх, не сбрендивает льдинка, 
        в наваристых борщах - лавровая листва... 
        И лампочка в хлеву - увы, не аладдинка, 
        все спишет ноутбук, не помнящий родства. 
        
        "Ганс...", - промурлычешь ты 
        над чашечкой кофейной, 
        невольно оголишь орловское бедро. 
        И через полчаса, резиною трофейной 
        пропахнет целый мир и шлепнется в ведро.
 
         Нью-Йорк. Я нынче - Пол, шибает в грудь свобода, 
        сверкает потолок и лысина портье, 
        противный, ведь любовь... она мужского рода!, 
        О, лебедь, либидо! И фикса - от Картье... 
       
         Экс вице-мандарин династии Халтура, 
        какой-нибудь Мишель, праправнук Лао-Цзы, 
        Я, вобщем-то, никто: искусство и культура, 
        история надежд из Юрия Лозы. 
        Предтеча и венец последнего аборта 
        и первый эскимос, вернее Филарет, 
        Я вышел из трико для звезд большого спорта 
        и в партию вступил. И вырубился свет... 
..^..

















 МОЛИТВА

	              Незабываемый привкус вранья: 
                                 этот напиток вкрутую заварен. 
                                 Господи, если не веришь в меня - 
                                 я благодарен Тебе, благодарен. 
 
                                 И перекрестишь - перечеркнешь: 
                                 лишь не отдай на заклание Зверю. 
                                 Даже за то, что Ты, Господи, врешь - 
                                 я Тебе верю, я Тебе верю. 
 
                                 Вот, и открылась земная юдоль, 
                                 вот, и любовь отреклась от любови... 
                                 Господи, кто это рядом с Тобой,- 
                                 хмурит свои первобытные брови? 

                                 Вольную волю душе обещать, 
                                 ей не прикажешь: "На выход. С вещами!" 
                                 Господи, как же Ты можешь прощать - 
                                 Если мы сами себя не прощаем?
..^..

















*  *  *

       Мы все - одни. И нам еще не скоро -
       усталый снег полозьями елозить.
       Колокола Успенского собора
       облизывают губы на морозе.
       Тишайший день, а нам еще не светит
       впрягать собак и мчаться до оврага.
       Вселенские, детдомовские дети,
       Мы - все одни. Мы все - одна ватага.
       О, санки, нежно смазанные жиром
       домашних птиц, украденных в Сочельник!
       Позволь прижаться льготным пассажиром
       к твоей спине, сопливый соплеменник!
       Овраг - мне друг, но истина - в валюте
       свалявшейся , насиженной метели.
       Мы одиноки потому, что в люди
       другие звери выйти не успели.
       Колокола, небесные подранки,
       лакают облака. Еще не скоро -
       на плечи брать зареванные санки
       и приходить к Успенскому собору.
..^..



























*  *  *

       Деревянные птицы настенных часов,
       перелетные птицы осенних лесов.
       За отсутствием времени, дров и слуги,
       первых птиц - расщепи и камин разожги,
       а вторых, перелетных - на этом огне
       приготовь и отдай на съедение мне.
 
       Виноградная гроздь. Сквозь мускатные чичи
       проступает ночное томление дичи -
       самой загнанной, самой смертельной породы,
       сбитой слету, "дуплетом" нелетной погоды.
 
       Не грусти, не грусти, не старайся заплакать,
       я тебе разрешил впиться в сочную мякоть,
       я тебе разрешил из гусиного зада -
       выковыривать яблоки райского сада!,
       авиаторов Таубе, аэропланы.
       Будем сплевывать дробь в черепа и стаканы,
       И не трудно по нашим губам догадаться -
       Поздний ужин. Без трех поцелуев двенадцать.
..^..





















*  *  *

        Из самых-самых черных сил 
        я выбрал красоту - 
        Татуированный буксир: 
        "Та-та, ту-ту!" 
        На нем обхаживать врагов 
        и предавать друзей... 
        Какое море берегов, 
        такая жизнь! Музей... 
        В портах, в портках - дыра в дыре, 
        так вмазанный в мазут, 
        Женился б на поводыре, 
        ан - нет: менты везут! 
        Нам всем отмерян закуток, 
        чернила, стол и стул... 
        Я наколол тебя, браток - 
        и ты - не обманул. 
       Не от стыда краснеет вошь, 
        и кто ей господин? 
        И ты моим плечом плывешь, 
        не ведая, поди: 
        На кой дымить твоей трубе, 
        Зачем волнеть - волне? 
        Что я не надобен тебе, 
        А ты - так нужен мне...
..^..









КИЕВ

Этот город себе на уме и другие тревожит умы,
тишина у него в бахроме, а под ней - кочевые холмы,
домостроя вельможный размах, православия древний окоп, 
в самой дальней пещере - монах, перед сном, отключает лептоп.

Всех каштанов вовек не собрать – можно руки и мысли обжечь,
украинская хрюкает знать, имитируя русскую речь.
Он и стадо и щедрый пастух, он – мясник и едок будь здоров, 
несмолкаемый слышится стук бессарабских его топоров.

Борщаговка, Шулявка, Подол… Гидропарка шашлычная вонь, 
где Хароныч посеял обол - вдоль Днепра улеглась Оболонь.
Сквозь январскую белую тушь проступает сусальная тишь,
и неведомо: комо грядущ?, ты в заснеженном сквере стоишь.
Иногда промелькнет меж стволов – кистеперая птица Кирдык,
у которой в когтях – птицелов и от счастья раздвоен язык.

И в футбольные дудки хрипя, этот город, как гермафродит,
даже если полюбит тебя, все равно никогда не простит. 
Окунет на прощанье в тоску и щекою прижмется к тебе
«А теперь убирайся в Москву…» и т.д., и т.п., и т.д.  
..^..









*  *  *

Отечество тушеным пахнет луком,
опавшей хвоей, воском бытия…
Сижу в похмелье - бука с ноутбуком,
а ты в печали, буковка моя.

Не верь, что жизнь - случайность перед случкой
и преданность – просроченный этил,
что пользоваться шариковой ручкой
мне Шариков строжайше запретил.

Испанскую закуришь пахитоску,
а за окном херсонская тюрьма,
и все на свете - в клетку и в полоску -
и даже тьма, рождественская тьма.

И в этой тьме, навстречу снегопаду,
под песий брех, под свару бубенцов,
ты вынесла и вымысел, и правду -
великих и капризных близнецов.
..^..







*  *  *

Ветчина или вечность укрылись под сенью укропа?
Не мяукнет под вострым прибором протухшая тайна,
знать, лишен злободневный вопрос – доброты. Только сердце и жопа - 
демонстрируют миру свои одинаковые очертанья!

Так похожи они. Смотришь дьявольский ящик и видишь:
от любви чуть двоясь, обращаются к нам сокровенно:
по-татарски - в степи, возле Мертвого моря - на идиш…,
в сонной Вене (кайфуй!) проникают в тебя внутривенно.

От наружной рекламы, до самых душевных заначек,
на открытках они - то в белье, то стрелою пробиты…
Подневольная жопа когда-нибудь встанет с карачек,
вздрогнет робкое сердце, тогда, - берегитесь, бандиты!

Мне собратья по цеху мясному, к примеру, Коровин и Быков -
надавали за рюмкой весьма ощутительных втыков:
дескать, лью не туда золотистого меда струю,
сердцеед, жополиз, и вообще: разговоры в строю!

Справедливо ли это? У истины нет - ни окопа,
ни тряпицы, прикрыть наготу, ни пророка отравленных уст,
чтоб в толпу прокричать: «Вот вам - сердце мое, вот вам - жопа!
Между ними – Цветков и Кенжеев, и Кафка, и Пруст!»

На попутных прокладках летит Одиссей к Пенелопе
и она заливает крутым кипятком доширак…
Вот и Родина где? Вроде, в сердце моем или в жопе?
Да, не сыщешь с огнем, не услышишь ответа никак. 
..^..








*  *  *

Одинаково мне, одиноково,
весь июнь в летаргическом сне.
Ходасевич забыл у Набокова
черепаховое пенсне:
два стеклянных, надтреснутых нолика,
всмятку вылупятся из них,
утром – лирика, ночью – риторика,
ну а что еще нужно для книг?

Керосиновой лампы горение,
хиросимовой вспышки одной
и мое, и твое поколение,
разделенное мертвой водой.

Гомельдрев, зеленеющий заново,
не читавший Баркова – баркас,
маяковские мысли Кирсанова,
и немецкой овчарки анфас.

Прогремим иностранною тарою,
поиграем в сухие слова,
и расстроенной пахнет гитарою
силиконовая трава.

Вспоминая похмельную истину,
малосольно вспоют соловьи.
Что-то всуну в тебя, что-то высуну -
имитируй оргазмы свои! 
..^..













*  *  *

В каждой кошке, если она не накормлена -
есть черная, черная, черная комната,
в которой легко заблудиться, дружок.
И если прищуриться по-настоящему,
то можно увидеть ребенку пропащему
мерцающий угольной сажей мешок.

А в этом мешке обитает крысавица,
и следует знать, что она не кусается,
и следует знать, что она от тоски
свинцовыми спицами вяжет носки.

И кто их наденет, тот выйдет из комнаты
и ваши желания будут исполнены
четырежды плюнувший через плечо:
какое? не важно, вернее – не помнится,
лишь следует знать, что желанья исполнятся,
но, только лишь черные, черные, че…
..^..
















Колыбельная для пишущей машинки

На лице твоем морщинка, вот еще, и вот…
Засыпай моя машинка, ангельский живот.
Знаю, знаю, люди - суки: прочь от грязных лап! 
Спи, мой олджэ. Спи, мой йцукен. Спи, моя фывап.

Терпишь больше, чем бумага (столько не живут).
Ты - внутри себя бродяга, древний «Ундервуд».
Пусть в Ногинске – пьют непальцы и поют сверчки, 
ты приляг на эти пальцы – на подушечки.

Сладко спят на зебрах – осы, крыльями слепя,
вся поэзия – доносы на самих себя.
Будет гоевая паста зеленеть в раю,
западают слишком часто буквы «л» и «ю».

Люди – любят, люди – брешут, люди - ждут меня: 
вновь на клавиши порежут на исходе дня.
Принесут в свою квартирку, сводят в туалет,
и заправят под копирку этот белый свет. 
..^..









*  *  *

Спасением обязанный кефиру,
в таблетках принимая упарсин,
не знаешь ты, как трудно быть вампиру –
садовником, певцом родных осин.

Не будет, ни прощенья, ни оклада -
сплошная ночь, змеиный шелест книг,  
подкованная, в яблоках ограда,
зубовный скрежет лютиков цепных. 

Покинув коктебельские таверны,
бредет людей опухшее зверье,
когда портвейном из яремной вены
я запиваю прошлое свое.

Сомнения скрипящие ступени, 
и на тебя,  Аркадий Дохляков,
грядущее отбрасывает тени 
багровые: от крыльев до клыков. 

Сии клыки вонзаются в Европу,
и в горле – ком, и в Интернете – кал,
и только слышно,  как по гораскопу -
единорогий овен проскакал.
..^..














*  *  *

С отбитым горлышком лежу в слоновьей лавке,
я больше не принадлежу словесной давке.
Не отслужить мне, господа, своей повинной
в посуде страшного суда – бутылкой винной.
И в стеклотаре ни гроша за эту ересь
не получить, прощай душа – портвейн и херес!

Приедет Слон на «москвиче» (хозяин лавки),
на каждом бивне - по свече, в ушах - булавки.
При алебарде золотой и маскхалате,
он хоботом, как запятой, меня обхватит.
Посадит в клеть, и молоком наполнит блюдце,
и будет сквозь меня смотреть - как люди бьются.
..^..
















Рождественское

Окраина империи моей,
приходит время выбирать царей,
и каждый новый царь – не лучше и не хуже.
Подешевеет воск, подорожает драп,
оттает в телевизоре сатрап,
такой, как ты – внутри, 
такой, как я – снаружи.

Когда он говорит: на свете счастье есть,
он начинает это счастье – есть,
а дальше - многоточие хлопушек…
Ты за окном салют не выключай,
и память, словно краснодарский чай,
и тишина - варенье из лягушек.

По ком молчит рождественский звонарь?
России был и будет нужен царь,
который эту лавочку прикроет.
И ожидает тех, кто не умрёт:
пивной сарай, маршрутный звездолёт,
завод кирпичный имени «Pink Floyd».

Подраненное яблоко-ранет.
Кто возразит, что счастья в мире нет
и остановит женщину на склоне?
Хотел бы написать: на склоне лет,
но, это холм, но это - снег и свет,
и это Бог ворочается в лоне.
..^..

всё в исп.  В. Луцкера